* * *
...А когда всё утихло — с экранов, трибун, площадей ли,
А когда всё смирилось в надменных церквах и дворцах,
В нашу лодку вода потекла через зоркие щели,
А раз так — то простимся в сердцах.

Посмотри, как по миру бежит первобытное тленье,
Как табун, разбивающий сон за один перегон.
Нас держало в живых непонятное сопротивленье,
А теперь больше нет берегов.

А теперь — невесомость, в которой прохладно и сыро,
Нагоняет волну, отбивая невидимый счёт...
Но теперь, прежде чем затевать сотворение мира,
Потанцуем ещё?..

* * *
Алое зёрнышко,
След восьмигранной звезды,
Как уцелеть от космической той мерзлоты
В детском испуге далёком?
Будто со снимка застывшего, из-под стекла, —
Чувствуешь? — как потаённо слеза потекла,
Будто бы ниточка с богом.

Алое зёрнышко, бродит гранатовый сок!
Линия жизни — скольжение наискосок
Вниз, до развилки упругой. —
Зло и добро, день и ночь, два крыла, две руки,
Два тонких берега невозмутимой реки
Только и живы разлукой...

Чья в тебе сила? — И бога, и дьявола след.
Сердце в начале строки, а на выходе — свет,
Чтоб далеко засмотреться...
Даже когда целый мир ослепляет глаза,
Ты будешь найдено, если тропинка — слеза,
Алое зёрнышко,
Сердце...

* * *
...А то, что имеет значенье для нас,
другим непонятно.
Другим непонятно, а бабочка жжет
себя на лету.
Неси свою речь, взбивая ее
конфеткою мятной,
чтоб шел холодок
дымком вертикальным во рту.

А то, что имеет короткую жизнь
и звонкую скорость,
тогда веселило, сегодня — дыхание жмет.
Теперь — я останусь.
Теперь — я поймала твою невесомость,
в которой никто не торопит.
И бабочка ждет.

* * *
Брать губами замороженную ягоду
С ветки по одной...
Брать губами выдох твой, как будто надолго
Уходить на дно.
Брать от жизни жаркое и сильное,
Бьющееся в грудь.
От одной потери упаси меня —
Будь
В жизни, где и Богово, и адово,
От цветенья — до возни.
От меня же — всё, что тебе надобно,
Возьми...

* * *
Брошенный мной, неистовый
Мечется в поле дух.
Голос, гортанью стиснутый,
Жить разучился вслух.
И немотой бесчувствия
Катят — волна к волне —
Дни моего отсутствия
Во мне.

Пульс, невпопад танцующий,
Мысли ничьи, ничьи,
Что натечёт в пустующий
Этот сосуд к ночи?
Кто постучит, заброшенный
Синим моим платком? —
Будет мне петь хорошее,
Поить меня молоком.

Дорога на Бухару. Самаркандский поезд.
Несут по проходу самсу, а еще — клубнику.
Поскольку жизнь — один бесконечный поиск,
Заканчивай спать, взгляни-ка:

Бескрайня верблюжья степь,
так, что сухо в горле
от взгляда в окно.
Одиночество — твой учебник.
Поскольку степных не понять
ни лесным, ни горным,
Живи по себе, кочевник!

Я знаю такое — нет силы сидеть на месте:
Погоня, или добыча, или погоня.
От страха ли ты, от страсти или из мести
Лишил сам себя покоя.
И в этом побеге с лицом, сквозняками стертым,
Себя узнаешь с трудом в пустоте вечерней.
Но так как живых не понять
ни живым, ни мёртвым,
Живи по себе, кочевник!

Уж так повелось — никто не бывает правым,
Бывает — честным...
как небо в мешке заплечном.
Мои времена и нравы, ветра и травы,
Храните меня.
Я жить собираюсь вечно.

10.04.2025, Узбекистан, Бухара

* * *
В голове моей тикает боль.
Так нестройно, как будто
Забрался жучок в часовой механизм.

Я уже не хочу потрясений.
Я уже не выношу потрясений.
Но кроме потрясений
Меня уже давно ничто не интересует.

* * *
В прошлой жизни, ты помнишь, я была воином.
И когда мне башку проломили копьём,
То река из дыры понеслась так упрямо и вольно,
Что собою пробила Великий каньон.

И когда мне потом возвращаться пришлось
в темноту родового припадка,
Прикрывая ладошкой в слепой голове незаросший пролом,
Разве знала она, из советских сестёр повивальная бабка,
Как закрыть
то, во что ей не верилось в будущем светлом своём.

На младенческой лысой моей голове оставались родимые пятна,
А потом вырастали забвение, волосы, лён.
Но когда я стою на ветру,
то он дует всё время обратно,
Прогоняя коней по хребтам беспокойных времён.

Отражай белый свет, останавливай
в воздухе камень.
Как пружинит земля, будто вздыбленные стремена.
Через брешь в голове до сих пор
фиолетовый дождь протекает
и сочится по радуге, чтоб не увяла она.

* * *
Вереск, полынь, вереск, полынь, вереск.
Помнишь И-цзин, спички, игру всерьёз?
Мысли мои идут по воде на нерест,
Им очень тесно жить, поднимаясь в рост.

Сколько нас — глупых, дерзких неутешимо,
Знающих всё, как надо, на сто рядов?
Вереск, полынь, женщина и мужчина,
Крестик и нолик, смерть моя и любовь...

Мало мне вдоха — неба речного шире.
Взгляд в глубину твою — осторожный брод.
Вот и опять мы бабочек засушили
Этим «я знал», «я знала всё наперёд».

Падают в руки нам грозовые тучи.
Двор наш от детских пряток по швам трещит.
Я не хочу заранее — это скучно.
Если я прячусь — ты всё равно ищи!

Кто там меня с пустыря из-за дома кличет?
Луч в голове саднит, если можешь — вынь.
Пусть не судьба, а просто игра на вычет —
Вереск, полынь, вереск, полынь, полынь.

* * *
Ветка качается и лепестки роняет.
Как это терпко, как это щедро — цвесть!
Издалека ты говоришь:
— Родная,
где же ты есть?..
Здесь мы воюем скомканными руками,
Слушаем: крик опять переходит в крик.
Катит и катит Сизиф заповедный камень,
Видно, совсем привык.
Печень клюёт птица, и всё ей мало.
Боги сварливы. Выморочна тоска.
...Где же ты есть? — с бежевым одеялом,
С тёплым и дымным шёпотом у виска?
— Как же ты там? Не заболел? Сыт ли?
Ты невиновен. Ты навсегда прощён.
Ветка качается и лепестками сыплет:
Ра́з, два, три — и ещё...
Я ли не думала, я ли да не хотела
Стать твоим ангелом, переродиться в свет?
Ветка качается, видишь, как много белых
душ...
Да меня в них нет.
Ветка колышется в черном проеме сада —
Белая-белая, как между нами нить.

Чтобы тебя любить, неужели надо
Эту разлуку, как оберег, хранить?..

* * *
Ветрено...
Это ангел безрассудства
крутит-вертит в небе
диск-веретено.
Я ловлю его присутствие,
как ниточка, которой
всё равно,
из чего она случилась.
Как струна, не признающая
металл.
Только — музыка и милость,
только пляшущего ветра маета...

Пропадом.
Провода твои летучие
огнём непримирения горят.
Будет дождь за поворотом,
но за это нынче не благодарят.
Потому что без надрыва
в затерявшемся дожде глухонемом
не для каждого открыто,
как трава растёт и шепчет перед сном.

Зарево
угасания дневного,
перехода в круговую равновесь.
Зря вы так
разбегались, умирали, а в конце припева оказались здесь,
где негромкое цветенье
и вода, идущая по стеблю в свет,
где нам не было знаменья,
да и нас, чего там, не было и нет.

Весело
нити, волосы, соломинки
летят, о воздух издавая смех.
Вот — весна
с голубых побегов смахивает снег.
Что же ты
про себя так много думал в пустоту?
Прожито.
А никто и не окликнул на лету...

* * *
Видишь — качается зной
Нашей замедленной речи.
Ты происходишь со мной,
Ты, человече...

Крутит бессонницы шторм
Перья рассудка и света.
Пена в крови моей — что
Это?..

Кем обернётся в ночи
Жизнь, молодая и злая?
Господи, ну не молчи!
Я всё равно уже знаю...

* * *
Видишь туман над речкой? —
что, если это я?
Просто мы так привыкли
мыслить себя телами,
Твердыми, как
слежавшаяся земля,
с пристальными границами
между нами.
Кто нам сказал, что это
правда? Ведь правды нет.
Есть одиночья тяга
плыть за туманом следом.
Если ты рухнул навзничь —
просто смотри на свет,
не создавай препятствий
между тобой и светом.
Так закрепиться тянет
За постоянство, но
В движущейся пучине
Якоря не спроворишь.
Движутся наши льдины,
И на одной — пятно:
Вот она — неподвижность,
Вот — человек всего лишь.
Видишь, туман над полем?
Нет у меня дорог,
Нет у меня пределов,
Нет у меня причала.
Что, если я останусь
Воздухом между строк?
И переходом между
Финишем и началом.

05.10.25, в самолете Красноярск-Барнаул

* * *
Внутренняя сторона снегопада
тепла.
Внутренняя сторона снегопада
цветёт.
И внутри него я, будто в утке — игла,
Сплю себе, пока кто-нибудь не найдёт...

Проходила жизнь моя мимо
меня.
Проходила смерть моя мимо
меня.
Только человек, нелюдимый, как я,
Жизнь во мне почуял и окликнул:
«огня!».
Дам тебе огня, мне не надо ничуть.
Забирай себе, в свою тёмную печь.
И в дому согретом удивлённо ночуй,
Сбросив безнадёгу со сгорбленных плеч.

Говори со мною во сне, говори.
Я в твоей ночи побуду света взамен.
Потому что я живу неизменно внутри
И поэтому — бессмертна совсем.

* * *
Вот улыбка — лодочка, челн
В страны, где в пыли босиком
Жизнь ветохозаветнее, чем
Глиняный кувшин с молоком.
В домике молчанье плывет,
Словно запах хлеба с огня.
Сонный день, струящийся мед,
Подержи в ладонях меня
В двух витках от мертвой петли,
В двух глотках от мерзлой земли,
В детском сне, детсада окне,
Где рукою сын машет мне.
Помню жизнь на запах и вкус.
Помню и запомнить боюсь
Дым табачный, рот в молоке,
Вечные, как жизнь в мотыльке...

* * *
Всё, что ещё во мне не улеглось,
Печаль донежит.
Неужто жить никак, минуя злость?
Да нет же... —
Какие-то другие краски здесь
Разлиты густо.
И это постепенное «я есть!»,
Как устье...
И это прозревание туда,
Где неба много,
Где птицы требушат и провода,
И Бога.
Он их сгоняет, бешеных, — держись!
Они всё ближе.
Какая на просвет простая жизнь!
Пойми же...

* * *
Где мы, счастливые ветром дождливым,
С холода чаем в случайных гостях?
Тени шепнут за столом, что ушли мы,
Тени закроют дом второпях.

Кто там? Не знаем. Свеча закоптила.
Нет никого на семь вёрст и веков.
Время сжимает ключи от замков.
Курит. Уходит в рассвет торопливо.

Где наши юные слёзы в глазах,
Прикосновения, бьющие током,
Глупые строчки, штрихи в небесах,
Встреч приговоры в бреду одиноком?

Где мы, счастливые вздохом навзрыд?
Дайте хоть в озеро, в зеркало глянуть!
Кто мы? — Улиткой сжимается память.
Видишь? — И панцирем след перекрыт...

* * *
Где отыскать заклятье,
Чтобы хранить твой сон?
Я в своём сером платье
Вписана в горизонт.

Зябкая, как синица,
Жмусь в твой покой, как в печь.
Мне в твоём сне не спится,
Чтобы тебя стеречь.

Чтоб не прошёл навылет
Яви холодный душ
В час, когда время вынет
Нас из любимых душ.

В сумеречной и душной
Жизни уходит в снег
Он — никому не нужный,
Скомканный человек.

Не разорви дыханья
Между тобой и мной.
Медленно затухая,
Тает озноб ночной.

Видишь, сопит в кровати
Выдуманная тобой
Девочка в сером платье,
Дымная, как любовь.

* * *
Говори же — я слушаю:
Воздух осени — слух.
Выпрямляется к лучшему
То ли дым, то ли дух.

Как дымы вертикальные,
Мысли вытянуты
До смешной, до печальной ли,
До седой высоты.

Потому что от холода
Строже беглая жизнь.
Потому что обходится
Без ненужных чужих

Сторона, где предзимие
Занавеской черкнёт —
И потянется синее
На полгода вперёд.

Что бродило и маялось
От тюрьмы до сумы —
Отпустить хоть на малость бы
В кладовую зимы.

Тут земля долговязая,
Степь, начало начал...
Что б ты здесь не рассказывал —
Всё равно замолчал.

Здесь любое звучание
Дребезжит, как стекло.
Здесь надежней молчание
И теплее тепло.

* * *
Говори на моем языке.
Вторит эхо извилинам грома.
Так тоска припадает к тоске,
И никак по-другому.

Так строка ожидает строку
И прощенья — проклятье.
Тело, спящее на боку, —
Повторенье объятья.

Приглашая на казнь и на пир,
Выводя на мороз и сожженье,
Так двоится, зеркалится мир
И не видит свое отраженье.

* * *
Горячие ветры, весёлая злость.
Внезапное лето — откуда взялось?
И ты вместе с ним из-за такта.
И я вылепляю слова из огня.
Т-9 бесхитростно правит меня,
Но я не сдаюсь ему так-то...

В начале, конечно же, было оно —
То слово, которое запрещено,
Чтоб раненый бес не попутал.
Но вслед эйфории приходит испуг,
И валится всё из надломленных рук,
И рушится лето попутно.

Диастола, я не перечу тебе.
Как окна распахнуты ветром в избе —
Бессильем расширены вены.
И выдох выносит из лёгких ожог.
И солнце за кадром ползёт на восток.
И помыслы обыкновенны.

Но если была виноградная гроздь...
Не бойся, держи меня за руку сквозь
Твоё кочевое неверье,
Пока твоё имя на вдохе звенит
И птицы ночные уходят в зенит,
Роняя белёсые перья...

* * *
Господь, мне горячо, мне горячо...
Мне больно или счастливо? Не знаю.
Твой снег небесный и его плечо —
Так много, что чего же мне ещё,
Пока я здесь, живая и земная?..

Огромный воздух медленен, как мёд.
И я всю душу вбрасываю в выдох.
Как много счастья — кто ж его возьмёт?
Возьми хоть ты мой человечий выход
Из сердца вон.
                          Я всю дорогу шла
И, обожжённым воздухом дыша,
Из сердца в мир выпрастывала счастье.
Мне всё равно — встречать или прощаться,
Мне всё — любовь, разбитая на части.

Как жжёт она, Господь, твоя душа...

* * *
На блюде пустыни горячей
Он создан сквозь голод и зной.
Не город — чернявенький мальчик,
Наивный своей новизной.

Здесь птицы в нагретом апреле
По солнцу живут в унисон,
И льются их ранние трели
В мой тонкий подветренный сон.

Распахнуты в лето окошки,
Где тень свою дерево вьёт.
Горячие стынут лепешки,
И пахнут сквозь детство твоё.

Смеются сливовые дети.
Базарный клубится азарт...
И то, что нет мира на свете,
Никто никому не сказал.

Покуда наш замысел светел,
В аду мировых новостей
Кто сыплет невидимый пепел
На наших наивных детей?

В раздоре, обрушенном свыше,
Кипит человеческий зной
В обычном желании выжить
Какой — безразлично — ценой.

Агония каждого века
Бушует — и что с неё брать...
Ты кто — человек человеку —
Ты враг, или волк, или брат?

Нам заново мир достается
Таким, где никто, кроме нас.
Роса на проснувшемся солнце
Растаяла. И поднялась

До неба, до самого счастья,
Куда не дотянется смерть.
Чтоб было куда возвращаться,
Когда мы устанем смотреть.

08.04.2025, Узбекистан, Гулистан

* * *
Дерево растет в две стороны:
Корни и крона. Корни и крона.
Кроною дерево видит сны,
От тишины до грома.

Корни в земле бороздят судьбу,
Трением двигаясь и терпеньем,
В недра вворачивая резьбу,
Словно стихотворенье...

Человек растет в две стороны.
Внутрь и наружу, внутрь и наружу.
И если стороны не равны,
То опрокинет душу.

Ты и корней-то моих не трожь,
Ты и мирского оставь мне тоже!
Но ты же спросишь: куда растешь?
Небо во мне или просто брешь?
Музыка или пустая дрожь?
Правда во мне или снова ложь?
Дай ошибиться, Боже...

03.07.25

* * *
Длинную прядь наматывая на палец,
Реку холодную пересекая вброд,
В летнее солнце, слёзы стирая, пялясь
И забывая, кто первым из нас умрёт,

Трогая ступнями пепел дороги длинной,
Лямку вернув на выжженное плечо,
Я оставалась вечной — читай: любимой,
И потому не думавшей ни о чём...

Свежезаваренным чаем слегка горчило,
Горький, зелёный лился в окно сад.
Я не хочу говорить, да и ты молчи, но
Не уходи, сядь...

Как она греет, медного солнца залежь
Где-то под сердцем — тайна, ни дать ни взять!
Сколько мне жить осталось, ты знаешь, знаешь?
Я не хочу знать.

* * *
Доходя до прозрачности,
Воздух находит предел
Состояния, где ни спешить,
Ни теряться не надо.
Ты стоишь в ослепительной точке
Огромного сада:
Это света прибавилось
Или же сад поредел?

Доходя до прозрачности,
Речь опускает на дно
Прошлогоднюю траву,
И камни, и лодку, и остров.
Остаются такие слова,
За которые просто
Полюбить и простить,
Но остаться собой заодно.

И стоит небывалая синь
На земле, на реке.
И летит в измеренье другое
Последняя мошка.
Доходя до прозрачности,
Память оставит немножко.
Чтобы было смешно и свободно
Ходить налегке.

* * *
Если загадывать — то ливень густой в окно,
Мокрые ветки — русалочьи косы, руки...
Мысль — это брод не за реку, а на дно,
И если она спасенье — то лишь от скуки.

Как голова одуванчика, но глупей,
Лампа фонарная — всё-то кивнуть боится.
Улица голубятен без голубей,
Узкая и прогорклая, как больница...

Брось врачевание, в белом не мельтеши,
Капельнице не стать никогда веной.
Что ни чужой — всё к тебе, да на дно души,
Словно другого места нет во вселенной.

Думаешь, там хорошо? Кто тебе сказал? —
Пыльный чулан, сырость по стенам плачет...
Ну, в лучшем случае — смытый дождём вокзал,
Где мокрый тополь беглую птицу прячет...

* * *
Если ты была голос...
— Зачем я сказала «была»? —
Ты осталась им здесь,
Под грудиной, где жарко и больно.
Ты осталась, как звон
оставляют нам колокола,
Когда руки звонарь опустил
и сошел с колокольни...

Если ты была верой
В любовь, о которой давно
Говорить не пристало
От страха казаться ранимым, —
То врывайся, как ветер,
Рывком распахнувший окно,
Чтобы не было шанса
Прожить непростительно мимо.

Если ты была песней,
От смерти спасавшая жизнь,
Когда нет уже сил
Малой горстке спасать поколенье,
То звучи до победы,
Не сдайся, останься, дождись! —
Когда мирное счастье придет
И уткнется в колени.

Если ты была храмом,
В котором спасался любой,
Усмиряя свой страх
В темных запахах воска и мирры,
Если ты сквозь себя
Пропускала Господню любовь,
Значит, сердце твое —
Тоже колокол этого мира.

И нельзя не звонить,
Разливаясь зарёй на миру,
Где идет мировая
Седая кромешная битва.
Колокольчик Господний,
Звучи на победном ветру!
Как заклятье. Как песня любви.
Как набат. Как молитва.

20.05.2025

* * *
Ёжик маленький помятый
Я ревела не по-детски
Искусал тебя проклятый
Пёс соседский
Я тебя помыла в ванне
Раня руки об иголки
Я сквозь рёв звонила маме
Ну а толку

Всё равно ты тихо помер
Ты и мамы не дождался
Ты меня совсем не понял
Не сумел не продержался
Даже если очень ранят
Рядом с мамой всё иначе
С мамами не умирают
Бедный мальчик
------
Доктор старше Дед-Мороза
Пусть твой скальпель не споткнётся
Мама выйдет из наркоза
и проснётся
Ёжик милый ради Бога
Вот идёт в потёмках мама
Покажи-ка ей дорогу
Из тумана

* * *
Женщина... — тёмно-бордовые шторы в окне
Дома напротив, где тени — не просто тени:
Водоросли, качающиеся на дне
Самого-самого, где тишина и темень...

Чёрные ветки перед окном дробят
Всё на осколки, кажутся паутиной.
Да и окно помещает тебя в квадрат,
Но ты безграничной останешься и единой.

Ты есть во всём живом, ты — сама вода,
Всё породняя тёмной стихией этой.
Все тебя видят. Никто тебя не видал.
Все только верят, что ты существуешь где-то.

Не высота — глубина, попадись и сгинь.
Сердце стучит, как тайна по этим стёклам.
То, что мне выпало в этом отрезке «инь»,
Делает счастье тёмным, ручным и тёплым.

* * *
Заколоченный дождь,
захолустное это укрытье...
Пустота букарашкой
украдкой ползёт по виску.
Это здорово, знаешь,
что не научилась курить я,
А не то б иногда в самый раз
под такую тоску...

Только в этой тоске
На просвет, будто в медленной фразе,
Вьётся кольцами дым,
или музыка, или душа.
Я тебя не держу,
Это просто нейронные связи.
Диаграмма, летящая с кончика карандаша.

Оставляй только главное,
всё остальное неправда.
Тёмно-синяя речка
Зашита в промокший рукав.
Всё, что нужно тебе удержать,
держит лишь диафрагма.
А за ней вырастает
и эта земля на китах.

* * *
Затворяются окна, октябрь на зубах скрипит.
В изнуряющем беге безумная бьётся цель.
И в неприбранной тьме, обжигающей, будто спирт,
Опадают мечты. — А спасибо скажи,
что цел!

Нет, пощады не будет, и пулю не пронесёт.
Ты пытаешься вере последней не дать пропасть.
...Ну а всё-таки, знаешь? — Любовь, несмотря на всё...
Остальное — всего лишь её небольшая часть.

* * *
Зимнее дерево
Цедит февральский свет,
Бредит своей весной
От избытка света.
Что у деревьев корни —
За мной лишь след:
Я слишком временна —
Но и легка за это!

Я выхожу из леса не насовсем
И после жизни вернусь,
Как ручей весною.
Я бы освоилась, как это
— жить без стен
И не пугаться шороха за спиною.

Всякой любви — разлука,
ночи‌ — рассвет,
глади озерной — вот,
глухомань резная.
Бросит кедровка
зёрнышко в рыхлый снег —
Вырастет кедр,
Птицы своей не зная.

К мерзлой коре
прислонившись лицом, дышу —
Чую, покоем лес наполняет вены.
И опадает во мне
человечий шум.
Мысли горьки,
А помыслы — сокровенны.

* * *
Из облаков выплывают коровы,
Взбалтывая молоко.
Коршун над ними, как дух чернобровый,
Смотрит на свет высоко.

Целое стадо, как белая пена, —
С неба к степи переход.
Помнишь, мой мальчик, как я тебе пела?
Будто мы вечны? — и вот...

Всюду — пути удивлённого Будды.
Сдайся, живи босиком,
Чтобы тебе воспалённые губы
Сладким смочить молоком.

И с человечьей взволнованной кровью
Мёрзни, гори, говори.
Я увожу своё стадо коровье.
Я тебя жду изнутри.

* * *
Иногда мне хочется писать письма умершим людям.
Потому что поздно, потому что больно, потому что пора.
В промежутке между землей холодной и небом лютым,
Между хрипом в груди и бессонницей до утра.

В электронной почте еще есть адрес, нажать «ответить» —
Может быть, провода до сих пор ведут, как тогда вели
В города любые, где имя то еще носит ветер,
Обрывая с губ, вымаливая у земли.

Погоди-ка, вспомни — метель и шум в деревянном доме,
Красный свитер, трубка и смех в курительном закутке.
До свиданья, некогда, и в мороз уйти — как в рассудок вдовий,
И бежать, бежать, и запутаться вдалеке.

Рукавами улиц ловить троллейбусную улитку.
Обернуться к свету, к лицу твоему, обернуться к лику.
Я еще не готова сойти с ума в невесомый свет.
Не смотри в глаза, не давай руки, не пиши в ответ.

* * *
Каждому раздали свое стеклышко:
Зеленое, желтое, карее.
Мне досталось редкое, синее.
Я на солнце смотрю сквозь него.
Синее солнце — пролетное,
Как окно между ночью и днем.
Каждого научили чему-нибудь:
Математике, физике, музыке,
Рассуждать, обнимать, вслушиваться,
Жить сквозь то, что в сон протекло.
Так лучше — видеть одно сквозь другое.
Так чище — слышать одно сквозь другое.
Бог, я смотрю на тебя сквозь человека.
Мне тебя так видней.

«...Чай без заварки», — где-то ты это слышал.
Рокот казанский. Карий прищур веселый.
Сверху — метель. А встречи людские — свыше,
Звонкие, словно съехались новоселы.

Прятаться в памяти, тешиться прошлым — проще.
Мы же хотели б жить не вчера, а ныне.
Не привыкай к любви — все равно не прочно
К жизни она пришита. И нитку вынет

Каждый сучок, каждый неровный ветер,
Каждый обман, всякое недоверье.
Не привыкай к жизни. Еще не вечер,
Но облетают листья, стихи и перья,

И имена из памяти ненадежной,
И адреса, где ждали, где песни пел им.
И потому приходят «пора» и «можно»
Вместо «нельзя» и «рано еще, успеем!».

Выпей минуту вязкую, успокойся.
Есть между дел главное, знаешь, дело:
Ты — проводник тока такого свойства,
Чтобы любовь росла на земле и пела.

И потому запомни брусчатку эту,
Эту заварку, этот шербет фруктовый.
Теплые люди, несущие свет по свету,
Я — передам! Даже если не вспомню, кто вы.

* * *
Как в замедленном кадре мы
Через пристальный сад
Бродим тропами карими.
...Или листья летят?

И по самое горлышко
Налита тишина
В этот флигель, опомнившийся
Ото сна.

Здесь ни боль моя русская,
Ни слова не нужны.
Здесь великая музыка
Спит внутри тишины.

К ней, как к тайному зареву,
Подойти горячо.
Ты возьми меня за руку.
Просто так, ни о чем.

Чтобы пульс одинаковый
Бился в небо, пока
Сыплют нотными знаками
Над землей облака,
Сыплет палыми листьями
Летний день кочевой.

Ничего не бессмысленно.
Ничего.

* * *
Как долго мы болеем, точно снег
Летит вовнутрь, не замечая кожи.
И на углях пугливой нашей дрожи
Он тает в нас и каплет из-под век.

И мы зовём, разинув в небо рты,
Кого-то, чтобы жить бесповоротней.
И в нас ещё так много пустоты.
И снег в нее летит, как в подворотню.

* * *
Как хорошо быть девушкой из Сибири.
Переселенье, ссылка,
а нам — домой.
У нас запасная жизнь, наши вехи шире,
Нам некогда жить разною ерундой.

Покуда доверие наше едва оттает,
И резко континентальный проснется взгляд —
Какие-то люди были — и перестали,
Отчаялись, разлюбили, сменили стаи,
Уехали и вернулись уже назад.

А нам возвращаться всегда —
в самый центр мира,
где ось пролегла от космоса до ядра!
А прочее — командировочная квартира,
Непрочная и простудная, как ветра.

Мы сдержаны и тяжелы —
ничего, привычка
Молчать на морозе
бескрайние наши дни.
Сибирь, вековая песня, тоска и притча.
Мы ведьмы твои. Хранительницы твои.

* * *
Когда кончится этот сон,
как туман на рассвете в поле
растворится — и не вернёшь...
У тебя глаза — человеческие до боли.
А в руках — от погони дрожь.

Когда выведет этот путь
между травами нам по плечи
на обрыв — дальше ходу нет...
У тебя слова — негромки и человечьи.
А в гортани — звериный бред.

Когда кончится эта речь
между нами как берегами,
перетрется, как будто нить,
Дотянись, дотянись
до подземной воды руками,
отыщи ее, дай мне пить.

И покуда я буду жить
то ли маленькими глотками,
то ли ливнем свистящих лет,
будешь ты в меня уходить,
как под воду уходит камень,
не оглядываясь на свет.

* * *
Когда я поняла, что не умру -
Вот так, по-детски, от непониманья,
Как тлен растет внутри воспоминанья
И костенеет ночью на ветру,

Когда я поняла, что не умру,
В любви, поскольку в ней
одно бессмертье,
И ты летишь, как весточка в конверте,
Как свет к окошку к самому утру,

Когда я поняла, что не умру
От жара и кровопотока строчек,
О свой неровный спотыкаясь почерк,
Сшивая в строфы разную муру,

Когда я поняла, что не умру
В палате, отрезвляющей от рая,
И где звенит — по ком, не разбирая -
Не колокол, а швабра по ведру,

И со своим бессмертием вдвоем
Когда я поняла — и жизнь зависла, -
Нельзя сказать,
что мир прибавил смысла
В животворящем хаосе своем.

* * *
Кофе еще дымится.
Письма еще горчат.
Только пожаром лица
Тронуты сгоряча.

Сдержат ли ветер дольний
Из мировых щелей
Скомканные ладони,
Вздрагивающие...

Но в беспорядке этом,
Гибельном, мировом,
Свет остается светом
Даже в зрачках ворон.

И в забытье глубоком,
Пусть ничего уже,
Бог остается Богом
Даже в пустой душе.

Не принося ответов,
Не приводя причин,
Письма уносят лето,
Кофе
уже
горчит.

Из Феодосии он привозил нам рис,
Белый, в коробочке, сваренный поутру,
Чтобы в прозрачных нас подселялась жизнь,
И с каждой рисинкой: я уже не умру.

Не потому, что молоды, а затем,
Что раскалялась жизнь на жаре в Крыму,
Мы пролетали между серьезных тем,
Чтобы о пустяках говорить ему,

Чтобы сорить стихами и воздух пить,
Юбками влажный воздух морской качать,
Мы были сестрами. Было нас не избыть.
Мы были жизнь, ее нутряная часть.

И потому летели, не береглись.
И потому смотрели во все глаза.
И потому когда соскользнули вниз,
Мы не держались за.

Юбки кружились, алые лепестки.
Мы остывали, песни и голоса.
А человек к нам пришел из своей тоски -
Словно детей спасать.

Белый балкон, сумрачный лазарет,
Древней земли несокрушимый бас.
Крым, голубая оторопь, жаркий бред,
Что же за боль твоя отразилась в нас?

Мы говорим на летних языках,
Взлетев над зябким, над сибирским краем.
И будто спит ребенок на руках -
Так тихо мы предчувствие вбираем.

Там будет море, отраженный свет,
Там будем мы легки, как на помине,
И будет день не вымучен, а спет.
Земная жизнь замрет на половине.

Ни времени, ни спешки, ни беды
У моря нет — в прибое всё мельчает,
И хочется глупее сытых чаек
Дурачиться у ветреной воды.

Где безмятежны глубина и мель,
Где хорошо и хором быть, и солом.
Пропитанный стихами Коктебель,
Как рыба кориандровым рассолом.

Где жизнь твоя по-южному легка
И груз в дорожный рюкзачок уложен.
И через «о!» текут, как облака,
Фролова, и Коровин, и Волошин,

И жгут стихи, и песни теребят
Нам голоса, и вечер пахнет пряно.
Как молодость ты отшумела рано! -
Мы не успели рассмотреть тебя.

Мы не успели выпить эту грусть,
Мы жили влёт, не замедляя взгляда.
Прощай же, Феодосия, не надо
Мне говорить, что я сюда вернусь.

Мы изживем и боль, и гнев, и ложь
На той же глубине, где раньше пелось.
Но ты, любовь, ты никуда не делась.
Ты выживешь и нас переживешь.

* * *
Лёгким, безумным, оранжевым
Сбудься, случайная жизнь!

Шарик воздушный, не спрашивай,
Стой на мосту и держись.
За осторожную ниточку
В небе, контрастном до слез.

Ах, человечишко, выскочка,
Что же ты миру принес?
Что там за бред про служение?
Что там за рок огневой?
Может, ты лишь приложение
К шарику над головой.

...А по мосту по бетонному,
Слепо, предсмертно, как страх,
Едет в тебя многотонная
Гибель на всех скоростях.

И за секунду до окрика
Вздрогнув, как будто живой,
Шар понесет тебя в облако
Вверх, над твоей головой...

* * *
Мама поцеловала, отвела в детский садик: играй с другими!

А эти другие растеряны, как и ты.
И воспитатель не так моё
произносит имя
режущим звуком с вышколенной высоты.

Мама, не вижу лица твоего овала,
но, как луна, оно высветится ввечеру.
Мама, щека, куда ты поцеловала,
меньше горит на ветру.

Бог целовал, с рук отпуская:
живи с другими!
(Шумно и душно в детском его саду.)
Он обещал: «Как день за своротком сгинет,
так я за тобой приду».

Долго гляжу в окно, в его цвет чернильный.
Ты там смотри, не забудь меня насовсем!

Твой поцелуй горит на щеке так сильно.
Я не пойму, зачем...

* * *
Матери
сыновей
отведут глаза:
Доля какая...
Как ее в сердце втиснуть?
Вынуть из памяти детские голоса.
И притащить Господу эти мысли —
Просто к ногам поставить,
как вещмешок:
На, забирай,
я не знаю, куда с ним деться!

Как эта жизнь разгоняется хорошо —
и ударяет прямо с разбега в сердце!

В землю, истертую нами
до черных дыр,
не уводи ни за трусость
и ни за смелость.
Кто нам починит этот безумный мир?
Так, чтобы в нем
жить
навсегда
хотелось.

Чтобы смиренье
Сердце моё не жгло
В час, когда вести
Гнев мой усталый множат.

Всё уже в мире было,
а не прошло.
Смерть нас теснит,
а убить до конца не может.

14.01.2026

* * *
Мельтешат мальчишата, девчушки шумят,
Точно верткие птицы, слетевшие с веток,
Точно резвая стайка визгливых щенят.
...Задержись в моем кадре на миг, напоследок?

Оставайся, попутчица, рыжая в мёд,
Вечной девочкой с радужными пузырями,
И покуда их гроздь над перроном плывет,
Не бывать темноте ни с тобою, ни с нами.

Это вечнозелёное лето кипит,
Кружит пена листвы, побережья, варенья.
Посмотри в этот день и не жди повторенья,
Это всё — одноразовый клип.

Наблюдай, как ты имя теряешь в пути,
Как танцует в тебе кочевой этот вирус,
Набирай городов, увози, архивируй,
На шарах своих мыльных лети.

И пока набирают свой ход поезда,
Шар из детской игры превратится в планету.
И летят, как составы, твои «навсегда»,
И обратного поезда — нету.

* * *
Мертвые голуби в дом не стучат.
Спящие пчелы мед не приносят.
Мы, вырастающие из девчат
В осень,
Двери откроем листву замести,
Мох пришептать и ворон убаюкать —
Я посчитаю им до десяти —
Ну-ка!

В этом краю заколдованных бед,
Женских, протяжных,
проветренных песен
Нету смертей и прозрения нет,
Хлеб на столе пресен.
Там, на другой половине Земли,
Смертные всадники бьются лучами.
Кажется, были мы вместе вначале,
Ну а потом не смогли...

Ну а потом, наконец, разошлось
Чёрное с белым, и прочие дали.
Как горячо мы других забывали!
Но в забытье не спалось...
Как бы не стать нам обратно людьми,
Чтобы любовь не просилась наружу!
Лёгкая дудочка, пчел не буди,
Пусть засыхают их лёгкие души.

* * *
Может быть, меня испортила музыкальная школа,
С тонким, как утренний лёд, сопрано учительницы сольфеджио.
Но музыка, музыка стала такой огромной,
что разрывает меня...

Она — больше улицы с птицами и ручьями,
автобусами, развозящими сны по округе,
Она растёт, как ртуть в воспаленном русле
градусника...

Теперь я её ношу, а тебя не слышу.
Теперь я её ношу, а других не слышу.
Я так привыкла слушать внутри,
что снаружи —
как вода в зелёном аквариуме через стекло.

Вот опять нарастает,
послушай — знакомый почерк:
это дождь ночной шестнадцатыми стрекочет
и полощет меня, как в ручье золотой листочек,
будто я всегда буду маленькая...

* * *
Молодые ведьмы идут по ночной Москве.
И фонарный свет расступается перед ними.
И шуршит под ногами ночной
патриарший сквер.
И Иван Крылов свое забывает имя.
А вода в пруду маслянисто блестит во тьме.
За спиной — Иосиф,
Булгаковский дом зловещий.
И щедра Москва, как бессонница в голове,
Говорящие только с тобою вещи.
Ярославль, Бахта, Барнаул, и теперь Москва —
Как сплетают они собою густую пряжу!
Их стихии — любовь, одиночество и тоска.
И тебя обратят, а ты не проснёшься даже
И вся жизнь для них — материал,
инструмент, верстак.
Ведьмы смотрят в ночь и пьют золотую воду.
И выходят они из метро по одной, как в такт.
Отпуская слова и музыку на свободу.

27.05.2025, Москва

* * *
Молоко
  небесное
     пролито
Снегом тихим и молодым.
Остуди мне лоб, моя родина,
Ноябрём
  прощёным твоим.

Ненадёжно,
  будто бы всхлипывая,
Дышит жизнь внутри моих вен.
И ложится музыка хриплая
Нам дороги пустой взамен.

И пока она не закончится,
И пока мы летим по ней,
Я прощу тебя, одиночество,
Как прощают своих детей,

Как прощают зиме старание
Обрамить нас в щемящий лёд,
Как прощают любовь заранее
И за то, что она пройдёт.

* * *
Молоком горьковатое слово запить,
Чтобы вдох был по-прежнему светел.
Глубина, на которой нельзя разлюбить,
Всё прощает, заметил?

Через медленный сад, где гудит чернозем,
А листва говорит еле слышно,
Мы идём, будто мы никогда не умрём,
Собирать перезрелую вишню.

Что делить нам с тобою на этой Земле?
Нам и так-то по темечку било:
Не остаться в гордыне, в обиде, во зле.
А иначе — зачем это было?

* * *
Молчи. Говори. Вырастай. Ворожи.
Над пропастью сонной — не то чтоб во ржи,
Скорее в бессмертной полыни.
Она засевает собой суходол.
Она прорастает в холщовый подол.
И держит меня в середине

Земли, над которой висят этажи,
Земли, на которой не молодо жить,
Земли, под которой подземка.
И всё это сшито суровой иглой,
И всё это крыто дешёвой игрой,
Одна остаётся лазейка —

Нанизывать выше на эту иглу.
Чего ты стоишь, как ребёнок в углу?
Ваяй же свою пирамидку!
Смеётся Маслоу, летят облака.
И дрожью горит голубая рука,
Что держит зелёную нитку...

* * *
Моя мертвая дочь,
я зачем-то держу тебя за руку.
Если руки поднять —
будет арка моста.
Останавливайся на мосту,
не води меня за реку. —
Тут — сильней высота!

Тут — звончей провода!
Мы, воздушные воины радости,
Поднимаем до неба
промозглую воду из рек.

Кто убил тебя, он не хотел,
он всего лишь не справился.
Он всего лишь простой человек.

Чем ты можешь помочь,
человечьей разлукой прострелена?
Распускай свои волосы,
Спи в изголовье зимы.

Кто из нас кому дочь? — 
Всё зависит от точки прозрения.
Кто из нас кому свет,
Отнимающий нас у тьмы?..

* * *
На бельевой верёвке за окном
Спят капли, пропустившие минуту,
Когда зима прошла сквозь этот дом,
А нас не разбудила почему-то.

И в этом сне мы долго не умрем.
Пусть мы не знаем, — мы и так не знали! —
Что происходит в воздухе сыром,
Пугливом, как забытый звук в рояле.

Лишь паучок скребёт у потолка,
Мы часть его пейзажа — ну и что же?
И выпускает спящая рука
Ключи от городка, куда мы вхожи.

И падают они сквозь ветхий пол,
И город исчезает постепенно.
И всё, что в нем томилось до сих пор,
Исчезло и растаяло, как пена.

И только снег очнулся и пошел,
Сугробами пустыми громыхая.
Прости меня, что нам нехорошо.
Что жизнь длинна, как музыка плохая.

* * *
Ненастный свет. Прощеная вода.
Я между «навсегда» и «никогда».
Ты между смертью и ее повтором.
На реверсе, на вечном колесе
Мы выживаем, кажется, не все.
...Я прилечу к тебе на самом скором —

На световом, — а он так невесом,
Что мне самой останется, как сон,
Не воплощаться, а висеть на грани.

На грани между вечным и живым,
Где Бог в окне смирен и недвижим,
Как подорожник, прикипевший к ране.

* * *
Нити светонакаливания.
Сонный Бог изнутри...
Поезда покаяния,
Фонари, фонари...

Ночь высокая, целая,
Даже целая мгла.
Я так много не сделала
Для тебя, а могла...

Мы так много растратили
Слов, и жизней, и бед.
Я как будто сестра тебе,
А как будто и нет...

Как учиться прощению
И не жить правотой,
Раз имеет значение
Только свет пролитой?

Только вещая вкрадчивость.
Только боль про тебя.
Только взгляд — оборачиваясь.
Только жест — уходя.

* * *
Ничего я не знаю.
Иду по холодной стране.
С каждым шагом моим
становясь всё странней и странней.
Или страньше.
Потому что, вмещая в себя
ее судьбы и сны,
Я вместить не могу
постоянно растущей страны.
А была она маленькой раньше.

Поначалу размерами с маму,
Потом уже с двор,
Расширяя маршруты,
Круги, глубину и простор
Потрясений, времён, революций.
И хотел бы, возможно,
Грибком продремать в кузовке.
И хотел бы пройти
мимо шторма по узкой реке.
Только поздно уже разминуться.

Только стали острее
слова эти: свой и чужой.
Только предки следят
за любой неумелой межой
через неотмененное детство.
И пока я смотрю
уходящему времени вслед,
остается во мне
вертикального воздуха свет.
От которого некуда деться.

* * *
Ну какая разница, где ты живёшь?
Ну живи всегда у меня внутри.
И плещись во мне, как ноябрьский дождь,
И кружись там на раз-два-три.

Будут гости к нам. Будут свечи жечь.
Будет музыка по ладоням течь!
Будет сказка ёлочная пестра,
Точно искорки от костра!

А когда я устану, то прислонюсь
К этой детской песенке. Ну и пусть
Этот шум в висках — будто шторм в окне.
Это дождь твой идёт во мне...

* * *
Огни на дороге — розовые,
вытягиваются, висят,
заглядывают в глаза мои,
как будто бы просят жалости.
И я как ребенок сонный,
заблудший в полночный сад,
глаза поднимаю —
а в них огни отражаются.

Растерянное растение —
Заброшенный человек,
Не знающий ни стихии,
Ни жадности выживания.
Тянись от от корней подземных,
Струись от подводных рек,
Чтоб к жизни расти
От скудного подражания.

Оставьте же мне, послушайте,
Не выдох, а воздух весь.
Не взгляд, а чутье подкожное
И зрячий во тьму живот.
Мы вырвемся из послушности,
Когда в нас проступит лес,
И в чаще его
Медведица оживёт.

05.10.25, в самолете Красноярск-Барнаул

* * *
Одно-единственное дерево
Невдалеке на берегу.
Я ухожу за скобку берега,
Побереги. — Поберегу.

Как будто в ямке над ключицею,
В реке у берега темно.
И под водой, под болью чистою
Я не угадываю дно.

Древесный дух под норкой беличьей,
Повороти меня на свет,
Ведь то, что жить на свете незачем, —
Не окончательный ответ.

Зрачковый омут — ночь безмерная —
Черней, чем руки от земли.
Так глубоко течёт бессмертие,
Что не почуять на мели.

Поезд в российской шири —
Падающая звезда...
На глубине Сибири
Дремлет в снегах вода.

Дремлет в водице память
Пришлых и корневых.
Сколько же звёздам падать —
Чтоб растревожить их?..

Чтоб различило ухо
В пропасти русской, как
Тихие зёрна духов
Стронули первый такт?..

Это ещё не песня,
Это ещё пролог,
По необъятным весям
Пущенный шепоток

Мёртвых, живых и тех, что
Вызреют этим сном,
Как дрожжевое тесто
В тёплом дому ночном.

В снежном затишье бора,
В трепете ковыля —
Слышишь? — вступленье хора,
Долгого, как земля?..

Чувствуешь? — стало тесно
В воздухе — гул и вой:
Скоро — начало текста
В музыке мировой!

Вслушиваюсь, как только
Вслушиваться б могла,
Медной струною тонкой,
Пристальной, как игла.

Медленно и сурово
Среди большой зимы
Явит ли Бог нам слово?
Иль недостойны мы?..

* * *
Оставайся будущим светом в ночном окне.
Если сбудешься — я остыну, не ровен час...
Человек — это сумма случившегося и не.
Я хочу смотреть только вторую часть.

В ней дрожит пружина ветреной ДНК.
В ней углями дремлет белый до ночи свет.
В ней сопит дитя, не родившееся пока.
В ней мы есть на земле, потому что на ней нас нет.

* * *
Останавливай, боже...
Горячо под дождем.
Мы расстанемся позже.
Мы еще поживем.

Мы такие же дети,
Как в начале огня.
Отпусти наши сети.
Посмотри на меня:

Я прозрачна от счастья.
Я невинна, как снег.
Сквозь меня возвращаться
Может солнечный свет.

Спохватившийся поздно
Шепчет мой часовой:
Что легко — несерьезно,
Что в руке — ничего,

Кроме следа касанья.
Не спеши, проживи.
Точно в детстве, босая,
Я иду по любви.

Как в садах урожая,
Изобильем щедры,
Мы весь мир умножаем
И звеним от игры.

Мы в бескрайней дороге
Расширяем эфир,
Мы счастливые боги,
Сотворившие мир.

Разогнавшись порывом,
Выдыхая озон,
Мы стоим над обрывом
И молчим в горизонт...

30.04.2025

* * *
Пабло Пикассо рисует светом.
Женщина глядит через плечо.
То, что нынче называлось летом,
Всё ещё лицо моё печёт...

Травы осыпаются сквозь травы,
Промывая неба решето.
Твой рисунок — детский и корявый,
Потому что всё разрешено.

Потому нам и смешно, и грустно
Мир ваять из маленьких частей,
Где-то между жизнью и искусством
Угадать пытаясь, что честней.

Светит образ в солнечном пожаре
(Ты мой сон, а я, должно быть, твой) —
Одуванчик, девочка на шаре,
Перевёрнутый вниз головой.

Ты хоронила здесь первую дочку
В стылом младенчестве, в то житие...
Здесь на её ястребиную почту
Я принимаю молчанье твоё.

Голодом жгло, полоскало ветрами,
В кровь загоняя напев кочевой.
Ты же — придумана солнышком ранним,
Ты же осталась водой ключевой.

Греет ли ветхая память в заплатах?
Лечит ли свет, растворённый вокруг?
Мама — я в жизни тебя не звала так —
Видишь, я сына беру с твоих рук?

Видишь? — я здесь, через снежное поле
Зим павлодарских смотрю тебе вслед,
Силясь понять глубину твоей боли,
Только любовью платившей в ответ...

Не падай в воду, не падай в воду, держись!
Ты дерево, в берег вросшееся корнями.
Ты этой реке, считай, запасная жизнь,
Ты держишь напор, как будто бы якорями.

Держи собою ось посреди Земли,
Вращая вокруг облака, голубей и чаек.
И даже корабль, что якобы вдаль отчалит,
Всего лишь стоит, стоит на твоей мели.

Оставь ему эту сладость идти сквозь мед,
Почти в замедленной съемке сопротивленья.
Чтоб вечность прошла сквозь этой
реки стремленье, пока он тебя измучает и возьмет,

Пока ты его несбывшаяся мечта,
И злость его, и влеченье его, и нега,
Надежда, что здесь, за капельку до ночлега,
Пересечется сладостная черта.

Не падай в воду, не падай в воду Оби,
В ночных огнях моста и пустого парка.
Не сдайся ему.
Не бери от судьбы подарка.
Люби же его, люби же его, люби.

* * *
По суетным словам скользить губами,
Что капли слушать в водосточном гаме.
Но нарастает гул между висков...
И молодость — просвет меж голубями,
Летящими над нами высоко...

Коснёшься слов — моргнёт судьба слепая,
Качнётся ветка, листья осыпая, —
Несказанного слова темнота.
А вдруг во сне его — воронья стая
И струйка изумлённая у рта?

Запомнись так, пока дыханье ровно,
Пока стихи легко и полнокровно
Живут во всех предчувствиях твоих.
С руки последний голубь твой отпущен...
Как спящие нежны и всемогущи,
Разгадки наших судеб затаив...

* * *
Пока вымесишь тесто из этих неровных комков,
Вспоминаешь, что жизнь неровна, будто старая скатерть.

Первый мой чемодан в первый мой пионерский лагерь —
Чёрный, с жёлтою пряжкой, мой первый баул тоски...

Я — зверёк светло-русый, гляжу, как в окне мой папа
Уменьшается так, что вместился бы в мой кармашек,
Но пока он, меня провожая, рукою машет,
Мы уже совсем далеки...

Нежный запах тоски между клевером и палатой,
Где девчонки лупили меня головой о стену.
Милый папа, красивый, будто Сергей Есенин,
Забери отсюда меня!

Ты такой далёкий.
Я на тебя похожа.
Это детство давно уснуло в горсти, но всё же
Оглянусь назад — твой голос черкнёт по коже,
Провожая меня в полымя из огня...

* * *
Покуда ночь, разбуженная весной,
Наждачной бумагой ведёт по зрачкам, не спится...
Пока ты спишь, она пишет тебе письмо,
Чтоб ты прочёл сквозь сомкнутые ресницы.
Чтоб строчкой, как веточкой вербною по лицу
Спросонок... прощенья просить и не ждать отказа.

Проснись, проснись, я снова тебя спасу,
Чтоб ожил ты и сам не заметил сразу,
Как мы идём по солнечным шпалам вдоль
Двух линий судьбы ладоней соединённых,
Что между нами перетекает боль,
Которую звать иначе, а как — не помню...

Рельсы уходят в облако, и маячит
Там провожатый без голоса и лица.
Ангел Арсений, возьми нас на руки, мальчик,
Вечный, как ветер, солнечный, как пыльца...

* * *
Покуда я возле обморока,
Побудь со мной, говори.
Сваляй мне постель из облака
С жаворонком внутри.

Я маленькая, я сильная,
Я вброд не боюсь идти.
Но голосом ты неси меня.
Но шёпотом мне свети.

Я плачу смешно и жалобно
И всё не обрушусь в сон.
Но жаворонок, но жаворонок
Перепевает стон.

* * *
Покуда я с тобой на расстоянии света,
Апрельский снег летит на свежую траву.
Мы виделись вчера. Мы не видались с лета.
«Спи, девочка моя!» — И я вдруг зареву,
Как будто жизнь моя в груди не уместилась
И плещет изнутри, и льется между строч...
Корми меня с руки и приручай на милость.
«Спи, девочка моя» —
мне слышится сквозь ночь.

Какая там любовь! — никто в нее не верит.
Ведь ты из них, скажи? Не отводи глаза,
Смотри в нее, смотри, распахивая двери
В другую синеву, переступая за
Простуду забытья, за линию ожога,
Туда, где зрячий кедр и вещая вода,
Войти сюда таким, не обрывая шока,
Не отменяя сна, сейчас и навсегда.

Покуда тает снег вселенскою рекою
Впадая в нашу кровь, впадая в нашу жизнь,
Мы падаем с тобой. Коснись меня рукою.
Останься для меня.
Снись.
В погоне наших встреч, разлуками горчащих,
Останется ли смысл, останется ли след?
«Спи, девочка моя, в руках моих горячих,
Через тебя идёт
свет.»

18.04.2025

* * *
Полжизни на ладони улеглось —
И в память опадает гам вороний.
И, в темноту подмешивая злость,
Я вглядываюсь в свет потусторонний:

Откуда он сочится, кто ушёл
И двери за собой неплотно запер,
Рассыпав в небо белый порошок,
Как будто соль нечаянно на скатерть?

Повремени, последняя строка,
Дыханьем в неразбуженной лавине:
Я вытяну судьбу из узелка,
Я не оставлю так, на половине!

Но жжёт меня, до горечи во рту,
Слабинка, червоточинка распада:
Как над землёю холодно к утру!
Как будто две строки до снегопада.

* * *
Потому что через снег
Потому что неужели
Проступает человек
Тихо-тихо еле-еле

Потому что ты молчишь
Потому что слушать рано
Или поздно или странно
Или лишь

Ах какая тишина
Небывалая по смыслу
Низким пологом нависла
Ночь нежна
Не бывает в феврале
Но была неосторожно
Потому что жизнь возможна
И на скошенном крыле

Я не верю в громкий шаг
В резкий свет и взрыв полярный
Дышит Бог молекулярный
Точит пробочку душа

Незатейливым дымком
Изнутри любовь сочится
И на свете чисто-чисто
Снегом снегом молоком

И не сбудется уже
И не надо и ни строчки
Жизнь как воздух в оболочке
В тонкой маленькой душе

Дай коснуться насовсем
Жив покуда осязаем
Ничего-то мы не знаем
А зачем

* * *
Почему такие глаза — ланьи,
Вздрагивающие на свет?
Тебя нет снаружи себя — и ладно,
Многих — и вовсе нет!

Почему из облика цвета ночи
Белый туман растёт?
И лежат в нем пригоршни многоточий
И затаённых нот...

...А потом на цыпочках входит голос,
Вздрагивая на боль,
И одним рывком отворяет пропасть,
Гиблую, как любовь.

Полыхая в ней по законам ветра
Тюркских твоих погонь,
Он поёт, вытягивая из нерва
Веру, тоску, огонь...

Почему, разлившись в огромном зале,
Будто цветущий сад,
Ты замолкла... — словно тебя позвали
Изнутри — и ушла назад?..

Приходили с утра, на рассвете Мария и Анна.
Молодая грустна, а седая улыбчива странно.
Молодая темна, а вторая — луна на пределе,
Что колышет спасительный свет в полупризрачном теле.

Приносили подарки. Молчали. Садились поближе.
Что ты, Анна, молчишь? Коль чего принесла — говори же.
Темноглазая Анна отрез вынимала на платье.
А чего же он чёрный? Угрюмо раскинула: нате!
Вы ещё молода, говорит, вам к лицу эта горечь,
Пусть несчастья над вами шумят, призывая на помощь.

А Мария снимала колечко с рубиновым камнем,
Мне с ладони в ладонь опускала.
— На что мне? Куда мне?
Я колец не ношу; и пока я слова вынимаю,
Я руками дышу.
— Принимай, — говорит.
— Принимаю.

И глядит она весело, старые лучики морща,
И вокруг неё песенно, даже когда она молча.
Не пиши, говорит, а колечком зажми эту ранку.
А дыши, говорит, всей собою, как свет спозаранку.

* * *
Пролетая над жизнью,
успей рассмотреть,
Как она уязвима.
Ты-то думал, что самое главное — смерть,
Будто ей, словно ластиком,
можно стереть
Всё, что живо и зримо.

Ты-то думал, что главное — то, что грубей.
Проигравшись вчистую
В ненадёжной игре меж идей и рублей,
Ты как будто в беспечных стрелял голубей,
В их ненужность пустую.

Но от слабых людей станут сильными те,
Кто в защиту им призван. —
Так с ребенком в опасной бредя темноте,
Ты бесстрашен, как призрак. —

Ты несёшь мотылька в нерушимом огне,
Будто всадник бессмертный на вещем коне,
Потому что любовь — одержимость.

Потому что я верила в то, чего нет:
В невесомую жизнь и спасательный свет.
И скажи мне, что я не ошиблась.

* * *
Простой реки переговор,
Её пробор в долине кроткой.
На полосе береговой
Спит перевёрнутая лодка. — 
Как будто бабочку ладонь
Накрыла и остановилась,
Она побудет над тобой,
Укрыв от вылета в огонь,
Она побудет над тобой,
Как чья-то милость.
Но всё равно найдётся щель
Меж старых досок, между ними,

Но всё равно найдётся цель,
Которая тебя поднимет,
И лодку тихую швырнёт,
И воздух взмахами прошьёт,
И полетит над этой речкой
В бессмысленный и жаркий путь,
Где лишь одно меня калечит,
Что мне тебя обратно нечем
Вернуть...

О, дай мне, Господи, забыть,
На берегу спалить останки.
Я не могу всё время пить
Из этой речки, этой ранки.
Метнуться тенью кочевой —
К другому краю и рассвету.
Пусть я не помню ничего.
Но лодка эта, лодка эта...

* * *
Протяжное сплетение корней,
Ветвей, и проводов, и рек, и бродов.
Я в бронхи мира вплетена, верней —
Я воздух в их подземных переходах.

Еще не жизнь, а только кровоток.
Еще не плод, но музыка над садом.
Услышь, как распускается листок,
Заранее пронизан листопадом!

Скрипиным вздохом, выпавшим из рук,
Замри в огромном небе и не сетуй:
Вот-вот смычок в тебя проденет звук
И понесет на ниточке по свету.

* * *
Прочищая русло у ручья,
Выбирая камушки и траву,
Волосы, упавшие с плеча,
Веточки в излучинах корявых,

Пробую на ощупь мерзлоту
Мартовской воды и переправу
От себя за водную черту,
В листья прошлогодние и травы.

Времени беспомощный комок
Раненого русла поперек,
Взять тебя со дна и унести
Погремушкой, камушком в горсти.

Я еще не знаю, что живу.
Глажу прошлогоднюю траву.
И читает тихая ладонь,
Что душа — вода, а не огонь.

* * *
...Пусть не вырос наш Бог и не́ дал
Нам любви, пусть его и нету
В растворённом окне моём.
Мне зачем проводник в небо?
Я сама — проводник в небо.
Я платок полощу в нём...

Но из детской котомки страха
Ты ли смерть мою для размаха
выпускаешь туда, где я? —
Я танцую, как солнце в чаще,
И платок мой — как дым летящий,
Не бывающий без огня...

* * *
Расступается гул,
Как толпа вкруг припадка на площади,
Как вокруг неудобного слова —
Круги тишины...
Я уже не могу
Отмолчаться, но ты меня пощади,
В этих приступах жизни
Мы так никому не нужны...

Так растянута площадь моя
Между стаей и сворою,
Точно тент для прыжка
Тем, кто плоской Земле не верны.

И когда понесут меня
люди в уставшую скорую —
Оставайся моим заговорщиком
с той стороны...

Что там за город? Неужели Рим?
Мерцающий в стекле бутылки винной
Фантазией, до косточек невинной,
Где мы молчим с тобой и говорим.

Как будто в существе моём вода
Идёт к прибою, сокращая берег.
— Поехали, — он говорит.
— Куда?
Ещё секунда, и она поверит.

— Ты будешь кофе? Красное вино?
Или вот эту музыку густую?
Я белым цветом Рим тебе рисую,
Как будто бы счастливое кино.

И воздух среди них слегка дрожит,
Воздушные предсказывая мили.
— Не знаешь, нам ещё не поздно жить?
— А жили?

Во сколько этот вечный самолёт
Из вязкой жизни, скомканной постели?
...Но только он на встречу не придёт,
Поскольку страшно жить на самом деле.

Пульсируют пустые города
Молчаньем неслучившегося чуда.
— Поехали? — он говорит.
— Куда?
Молчи, молчи, не отвечай покуда...

* * *
Руки в муке измазаны,
В солнце и чешуе.
Лето парит, не сказанное,
В выжженной тишине.

Каплет, как мякоть дынная,
Солнце и плечи жжет.
И, бесконечно длинная,
Жизнь не торопит счет.

Ты не спугни, пожалуйста,
Этот слепящий кадр —
Лето, второе августа,
Жаркое, как пожар,

Небо, водой объятое,
Волны, ребячий визг,
Эта вода крылатая
С чайками вместо брызг.

Крылышка стрекозиного
Призрачный божий глаз,
Дай нам для счастья зимнего
То, чего нету в нас. —

Не уготовь из жалости
Вечного лета, нет, —
Выучи благодарности
И отпусти на свет.

* * *
Снег усмиряет всё.
Словно набросят шаль
И по плечам погладят,
Будто прощая — слышишь?
Как он легко несёт
В люльке твою печаль,
Ни на кого не глядя,
ни свысока, ни свыше.
Снег облегчает дождь,
Душу в него вдохнув,
Может быть, просто холод
Взял и сомненья вынул?
Прежде чем ты уйдёшь,
Прежде чем я уйду,
Я обниму тебя,
Так, чтобы ангел видел.
Пусть он прочтет меж нами
Главное, что сбылось:
Каждый из нас друг в друга
Светом пророс горячим.
Ангел, возьми в нас это
В мир, где бушует злость.
Что же теперь? — за этим
Мы приходили, значит.

05.10.25, в самолете Красноярск-Барнаул

* * *
Снеговая простуда, любовь-голытьба,
аритмия прозрений, нелепых, как чудо.
Отведи эту ночь с воспалённого лба —
Так ладонь убирают прохладную чью-то.

Чтобы выпить воды непроснувшейся, встать
между полночью липкой и ведьминым часом
и отправить полуночных вестников вспять,
через утлую речку за каменным счастьем.

...Мне четырнадцать лет — я всё знаю дотла.
Я ночных переправ собираю канаты.
И скучны мне любые другие дела
за порогом рассвета, распада, расплаты.

Но с утра — за щелчком забурлит кипяток
полосканья людской непроветренной речи.
И опять перегон, и опять кровоток,
и опять это страшное вочеловече...

Вы переснились мне сегодня все —
И жившие когда-то, и живые,
Как будто на нейтральной полосе
Вы встали как столбы сторожевые.

Друзья мои, любимые мои,
Возделывая жизнь своей печалью,
Вы так испепеляюще молчали
И главного сказать мне не могли.

Что невозможно выйти из души,
Войдя ко мне, вы в ней и остаетесь.
Вы в недрах этой памяти, не бойтесь,
От грохота укрытые в тиши.

Плывет в ночи тяжелая Земля,
Набухшая тугими семенами.
И Бог следит рассеянно за нами.
И утро начинается с нуля.

И мир во мне растет, как белый шум,
Неистово, упруго, необъятно.
Я никогда не разлюблю обратно.
И большего у Бога не прошу.

13.10.2025

* * *
Спи, потому что
я не прихожу наяву.
Нашатырём и будильником
не отвлекайся.
В сумерках лошадь бредёт
сквозь большую траву,
Белая, как лекарство.

Спи безмятежно, тогда мы её не спугнём.
Из темноты залети — мотыльковая участь.
Видишь ли, белая лошадь невидима днём.
Это иная сущность.

Это сбежавшая от разорений и войн,
Выжившая и простившая многократно
Чья-то душа беспризорная —
выкралась вон
И не пришла обратно.

Вот и является в сон
по траве большой
Девочке, чёрной, точно воронья стая.
Вот она повод берёт — и второй душой
белою
прорастает...

* * *
Станция Иркутск-сортировочная, замри!
Ты как будто призрак с часиками внутри.
Я в тебя не верю — ты на‌ сердце не бери.
Я прошу лишь белой дороги.

Дальше-то Сибири, как водится,
не сошлют,
Ну а мы — свои, с нами Бог,
да шаман и шут.
Я иду, не думая, — попросту, как дышу,
Проходя на выдох пороги.

На рассвете кажутся птицами фонари.
Потому что шепчешь природе:
духотвори!
Станция Иркутск-сортировочная, внутри —
будто дух из северной сказки.

На восток идет бесконечный
таежный снег.
И чем дальше от городов —
тем прямее свет.
И проходит жизнь неожиданно,
как во сне,
и не понимает развязки.

* * *
Столько моря внутри —
неси, не отдай штормам.
От прозрачной спокойной воды
вертикален свет.
А от каждого шторма
на дне остается шрам
и сплетается сеть,
от которой спасенья нет.

Сколько моря внутри.
И не бойся его воды,
не умея плавать, —
ты это давно умел.
А от каждого страха
рукой подать до беды.
Не держи свою боль,
не держи свою смерть в уме.

Сколько моря внутри.
Отучись искать рубежи.
Корабли горизонт
растягивают в упор.
И услышав его единожды,
расскажи,
чем же ты измерял
пустоту свою до сих пор.

Говори со своей водой,
если сердце вспять,
если жизнь горяча,
как встречная полоса.
Слушай море внутри
(не пытаясь его понять),
словно птица,
держащая крыльями небеса.

* * *
Стюардессы, летящие в Питер, прозрачны, как снег.
Некрасивые, лёгкие,
голосом воздух полощут.
Завтра выпадет снег поутру
на Дворцовую площадь,
и они в этом городе
выпадут жить на просвет.

Некрасивые женщины — дар,
мимо глупой судьбы
неизбежно всем нравиться —
в русло свободы веселой.
Быть сильнее своей красоты,
быть почти невесомой!
Быть почти тишиною
среди бестолковой стрельбы.

Почему же опять
ты летишь в человеческий плен?
Зверь не ищет в своей красоте
ни забавы, ни смысла.
Что ты тащишь ее,
будто ведра несёшь коромыслом?
Будто жизнь опасаясь пролить
в уготованный тлен.

* * *
Счастье. Неровный дух.
В темечко небо капает.
Поговори вслух.
Поговори вслух.
Я позабыла, ка́к это.
Как-то истёрлась грань
Гордости и отчаянья.
Если так надо — рань...
Ты же нечаянно?
Как ты живёшь внутри?
Я позову — выйдешь ли?
Что ты хотел? — бери,
Но не соври, выдержи.
Время — такой пустяк,
Про́пасть — ещё не истина.
Но не молчи так,
Но не молчи так
Больно, темно, пристально.
Всё, что — безумие,
В чём нет ни капли прока нам,
Ненаказуемо,
Но неизменно проклято...
Что ж ты, такой живой,
Смерть в рукавах укачивал?
Бо́же мой, Боже мо́й...
Богов ли, чёртов, мой? — 
Глупо. Ненужно. Вкрадчиво.

* * *
Твоя дочь светло-русого цвета
Носит косы и рысьи зрачки.
И скребутся в ладошке нагретой
Трансцендентные
светлячки.

От пылищи Иерусалима
До горючих славянских болот
Ты ей вечную жизнь посулила,
А она её, эх, не берёт!

Ты ей белые сшила одежды
От великих скорбей, а она
Из числа подающих надежды
Вырастала, как будто вина.

И, танцуя неровною строчкой,
Она целому миру — мишень!
Провода от наушников, точно
Струйки крови, текут из ушей.

Пробуравлю глазами две точки
В голубом — на тот сумрачный свет.
Мне, твоей летаргической дочке,
Невозможного — нет...

* * *
Тёмная жара, человечий зной,
Словно кочегарка густого мира.
Старшая сестра, говори со мной,
Долго, как дыхание без пунктира.

Я не оборачиваюсь назад
В жажде убедиться, что кто-то следом.
У меня закрыты во тьму глаза,
Чтобы видеть сердцем,
а плакать светом.

Наши предки нас отсекут чертой
От голодной бездны —
и я не сгину.
Кто-то между нами и чернотой
Должен быть, чтоб нам
не стреляли в спину.

Только осыпается хрупкий край,
И уходят наши — в большие недра.
И сколь ты над пропастью не играй —
Но и ты повиснешь
последним кедром.

И приняв смирение всей спиной,
Ты меня забудешь,
а я напомню:
Старшая сестра, посиди со мной,
Проведи от бед по спине ладонью.
Жизнь опять взовьется огнем, мечом,
Пусть она тебя на рассвете будит.
Старшая сестра — за твоим плечом.
И других сестёр у тебя не будет.

03.06.2025

* * *
Тёмными вечерами
В ветреной полосе
Долго мы умирали
Умерли мы не все
Мы притворились тоже
И неприметны пусть
Только под нашей кожей
Ходит проточный пульс
Он-то совсем бесстрашен
Сверлит родник во мрак
Древние боги наши
С вами-то было как
Кто-нибудь среди ночи
Высмотрит уследит
Дерево мироточит
Небо живородит

* * *
Только детские ранки
Только в горле вода
На Большой Погулянке
Ты не жил никогда

В сизом воздухе смехом
Прозвенел ты и нет
Ты уехал уехал
Да и умер вослед

Потому что не вынуть
Из мужчины дитя
Потому что покинуть
Можно только себя

И как детские санки
Смерть по снегу везёт
От Большой Погулянки
До небесных ворот

* * *
Тропка, травой поросшая,
Ты — вдалеке на ней.
Что если ты хорошая?
Лучше меня, нежней.

Тонкие росы выпали.
Холодно. Горячо.
Память, возможно, выболит,
Будто и не причем.

На расстояньи выстрела
Образ твой всё дрожит.
Что если я лишь выросла?
Ты же осталась жить.

Я на войне невидимой
В соль обращаю злость.
Хочешь? — и не зови меня.
Лишь бы тебе жилось.

* * *
Трудная работа у воды:
На себе не оставлять следы,
Изменяться, сохраняя память.

Легкая работа у воды:
Не держать обиды и беды,
Подниматься ввысь
и снова падать...

Мы же — всё строчим неровный шов:
Много, мало, плохо, хорошо,
В башмаках, сомненьями истёртых.

И ни в чем довольства не найдя,
Как мы топим памятью себя.
Пусть нас любят
правильных и мертвых.

Ты в какую воду говоришь?
В озеро сквозь шепчущий камыш,
В реку через грохот переката,
В море, выдыхающее шторм,
В дождь ли по карнизу из-за штор,
В снег ли, ускользающий куда-то?

Всё вода простит и унесёт.
Только ты не отпускаешь всё,
Путник с чемоданом на вокзале.
Только весь твой непосильный груз —
Это имя, горькое на вкус,
Точно метка, чтоб тебя узнали.

05.01.2026

* * *
Ты говоришь: «В дорогу».
Я говорю: «Всегда».
Сила освобожденья.
Воля, синдром побега.
Горлом восходит жажда,
А впереди — вода,
Выпавшая из неба,
Выцветшая из снега.

Может быть, нам дорога —
Тоненький поясок.
Что она рядом с небом?
Лишь суета и бремя.
Чтобы большая сила
Не утекла в песок,
Перевяжи мне пояс,
Останови мне время.

Ждать — это жизнь отсрочить,
Вышагнуть из реки,
На берегу ранимом
Ветки в костер бросая,
Чтобы держали время
Цепкие маяки,
В скуке не засыпая,
В буре не угасая.

Сколько вмещает жизней
Маленькая душа?
Словно река — лодок,
Словно любовь — весен.
Сколько прожить их стоит,
Выразить, продышать,
Не выходя на берег,
Не опуская весел?..

* * *
Ты знаешь, как небытие приходит
Из глубины молчащего нутра?
И ты стоишь на том же месте вроде,
Где жизнь была свободна и пестра.

Но распускает камешек кругами
Сомнение по дремлющей воде.
Ах, чьими, боль, ты сделана руками? —
Не скажешь по сердечной борозде.

Откуда тьма случается на свете?
Кто здесь творец всевышних перемен,
Что плачем мы, как брошенные дети,
Когда ещё не брошены никем...

* * *
Узнавание медленно тронет глаза.
Узнавание медленно сердце кольнёт.
Где-то меж «да» и «нет», между «против» и «за»
Тает лёд...

Эту талую воду я медленно пью,
И она горяча, хоть и так холодна.
И как будто живу, и как будто люблю
И не чувствую дна.

Всё, что найдено только что, — было всегда,
Всё едино, лишь высмотри, только пойми,
Ведь мы знаем не больше, чем знали тогда —
Детьми...

Я когда-то с водою покинула плен,
Но зовёт из глубин меня та же вода.
И когда этот лёд растворится совсем —
Тогда...

* * *
Утренний человек поднимает солнце,
Словно котенка сонного
на ладонь.
Как он легко сбывается и смеется,
Словно в его гортани журчит огонь.

Кажется, жизнь
с преданностью дочерней
Смотрит в него
и плещется на мели.

Дай мне ключи. Я — человек вечерний,
Я заступаю в ночь
на дозор земли.

Мы никогда не встретимся
дольше мига
на пограничье нашем,
где ночь и день.
Что одному — экран,
для другого — книга,
что одному — жизнь,
для другого — тень.

Где же оно, золотое,
идет сеченье, —
Лучшего мира мера и красота?

Знай, без людей утренних и вечерних,
Этот секрет не выпытать у листа!

Только когда они —
части большого круга,
Будто бы в танце,
пружиня своей судьбой,
Только тогда — можно спасти друг друга
И уцелеть, переступая боль.

13.01.26

* * *
Хорошо, — говорит, — вам, женщинам:
станешь матерью —
и не надо больше отвечать себе на вопросы:
ради чего, зачем?

Да уж, точно. Станешь матерью.
И вот только потом, всю жизнь
каждым вдохом и выдохом
отстаиваешь свое право
называться и быть человеком.

* * *
Хорошо
гореть
бессонницей молодой,
Когда понял всё,
не вопрошая дважды.
Боже, я не могу
напиться твоей водой.
После крови твоей
вода не сбивает жажды.

Хорошо
притихшей скрипкой
дышать в чехле
за твоим плечом,
от жизни тебя врачуя.
Боже, я не могу
вкусить твой горючий хлеб.
После плоти твоей
я вкуса его не чую.

Хорошо
в прихожей тёмной
на ржавый гвоздь,
чтобы болью в лоб
убить и цвета, и звуки.
Боже, я твоих слов
больше не слышу сквозь.
Только руки твои
слышу я,
только руки...

* * *
Хотя б за воздух призрачный держись,
Когда земля, как судорога, выгнет
Твою большую маленькую жизнь.
Она к тебе всё так же не привыкнет.

Вот дерево, проросшее в обрыв, —
Ну разве скажешь, кто кого спасает?
Оно стоит, играя небесами,
Большие руки космосу открыв.

А ты стоишь, прицельный град терпя,
Сбивающий и спесь твою, и радость.
Ты не устал, тебе лишь показалось:
Позволь другим держаться за тебя.

Пускай душа с душою говорит
Над жизнью и трагической и праздной.
И небо надо мной слегка парит,
Как талая земля над теплотрассой.

* * *
Это дождь заштриховывал пропасть,
Где и мы — водяные следы.
Но зачем нам такая подробность
Комбинаций угрюмой воды?

Это дождь — в беззащитном, в исподнем —
Погружал в беззащитность и нас,
В то, что есть у нас только — сегодня,
И ни жизни, ни сна про запас!

Только вечность, водившая за нос,
Нас вольёт в океан мировой.
Думал — Бог? А тебе показалось.
Это дождь над твоей головой...

* * *
Это не боль, это лица мелькают — «здравствуй».
Люди войдут, останутся, как друзья.
Это не обморок, а поворот пространства
До темноты, где меня разглядеть нельзя.

Где лишь душа колышется в тихом теле
На берегу морей, немоты, небес,
Где одиноко — Господи, неужели?!
Где безразлично — с кем-нибудь или без.

В памяти будет всё как во сне колодца:
Гулко и тихо. Но почему, ответь,
Жилкой височной в сон мой упрямо бьётся
Ветер ли, голос, призрачный, будто смерть?

Помню, как ветер форточкой бьёт наотмашь
Тьму, и мерцает снег, и дымится шум.
Я существую, только пока ты помнишь,
Как я целую, как я во сне дышу.

* * *
Я больше не слышу,
гори не гори,
шуми не шуми в перепонки...
Разлуки, похожие на фонари,
горят, охраняя потёмки.

Я, твой переводчик,
я, твой проводник,
твоя слуховая мембрана,
я слышала шепот.
Не слышу твой крик.
Как странно?..

Теряется в поле
неприбранный дух.
Молчит
не услышанный возглас.
И жизнь, что жила
неизменно на слух,
смычок распускает
на волос.

* * *
Я вижу город с высоты.
Мой сон — распахнутый и легкий.
Мне снятся лодки и мосты,
мосты и лодки.

Одна скользит под сизый мост,
Как будто русло вышивает.
И в сердце радость оживает,
Как ветка, поднимаясь в рост.

Как прорастает красота
В сосну, в черемуху и травы.
Взойди на мост. На переправу.
Смотри с моста.

Не вниз, а вдаль. Не вдаль, а ввысь.
Какая жизнь ликует в теле!
Что происходит? Неужели
Мы родились?

Грозою выдохи густы.
Дрожат бессонные ресницы.
Мне снятся лодки и мосты.
И счастье снится.

Я птица, я не человек.
Неси за пазухой, покуда
Еще растет над нами чудо
И свет струится из-под век.

* * *
Я возьму лишь рябь на лужах,
палых листьев дребедень,
выглянувшую наружу
маленькую птичью тень,
голубя летящий крестик,
тёплый ветер, дальний гром
и закопанный секретик:
яркий фантик под стеклом.

Я возьму лишь еле-еле
посветлевшее окно,
незаправленной постели
неостывшее тепло,
склад в коробочке бумажной
первых опытов души —
всё, что, ах, казалось важным,
настоящим и большим!

А теперь, в саду неверья
и в степи небытия, —
где волшебные деревья,
обнимавшие тебя?
Где пропахшие морозцем
на пороге мать с отцом?
Вот она лишь улыбнётся —
и прощён ты, и спасён.

Кто ты, кто ты, где ты, где ты?
Привкус счастья, обмани.
Голубой комочек света,
неразученные дни.
Часовая скачет стрелка
через маленькую жизнь.
Почему всё стало мелко?
В чём ошибка?
Расскажи...

* * *
Я за пазухой города,
за ворсистым сукном,
где дыхание коротко
и река за окном.
Пляшет снежная кашица
В нехорошей ночи.
То ли нечисть куражится,
то ли вечность горчит.
Говори, да помалкивай.
Умирай, да живи.
Мы сплошные помарки, но
наш замес — на любви.
Нас трясут погремушками
Города, города.
Расплатиться ли душами?
Ни за что. Никогда.
Мы корявы и маленьки,
Но божественны тож.
Умерщвляй нас по капельке.
А свеченье не трожь.
Фитилечком мерцающим
Дай пройти вдоль реки.
Мы твои же пока еще
Мотыльки, светлячки.

05.10.25, в самолете Красноярск-Барнаул

* * *
Я плакала у ветра в рукаве.
До ливня, до колодезного эха.
А ветер мёл руками по траве,
И смерть росла до краешка, до верха:

Переходя черту, где гаснет свет.
Я в мокром платье, сопли утираю,
Расту, роняю чашку, умираю,
Во дворике забыв велосипед...

Нам никогда не выйти из дождя,
Он льёт из нас — от всхлипа до рыданья.
Как затянулось детское гаданье,
Где жизнь и смерть сошлись полушутя!

Замри, замри, монетка, на лету
Над хлипкой решкой и орлом суконным,
Покуда мир темнеет, как икона,
И лица западают в темноту...

* * *
Я с варежек роняю мокрый снег
Остатки солнца в золотых сугробах
И дышит жизнь как девочка во сне
Не трогай

Там мама ставит часики на семь
И в сон уходит белыми плечами
Я умненькая (глупая совсем)
В начале

Я выкормлена тёплым молоком
Но тельце школьной формою окутав
Я изучаю страх под языком
Откуда

Я различаю трещины в коре
Земли что держит и меня и маму
И смотрит мёртвый голубь во дворе
Упрямо

В меня а там в солёной глубине
Едва качнётся стрелкою минутной
Резиночка от варежки ко мне
Мой грязно-белый стропик парашютный.

* * *
Я смотрю твоими глазами
на этих бергмановских женщин,
на то, как дышат они
медленно, точно лилии,
как они переходят в полночь —
и меня становится меньше,
потому что я продолжаю
для тебя их линии.

Я во тьме напеваю музыку,
вкрадчивую, как объятие,
я в твой сон проливаюсь, проваливаюсь
с выдоха с одного...
Ну какой ты взыскуешь тайны,
чтобы мне понять тебя?
И тебе принести спасение
от тебя самого...

* * *
Я сплю
в ночном море на качающейся лодке.
Я прижимаюсь щекой к её деревянному борту.
Вздрагиваю от брызг.
Ударяюсь о лодку.
Чувствую себя точно в пасти большого морского животного,
высунувшего голову наружу и раскрывшего горло навстречу небу,
чтобы ярче дышать.
Моя кровь качается так же, как это дыхание.
Когда животное замирает и делает глубокий вдох,
лодка останавливается.
И тогда мне кажется, что я умерла.
Потому что я живу на качающейся лодке.
Я могу выжить только на качающейся лодке.
И если вы, там, с берега, будете останавливать море,
привязывая его колышками к берегу,
чтобы оно не разрушило ваши дома и песочные замки, помните,
что есть люди, которые живут на качающихся лодках.
Что есть большие животные, открывающие пасти в небо.
Мы всё время в опасности, и лодки наши не прочны.
Но если они остановятся — мы умрём.
А потом кому-то придётся начинать всё заново.
Всё время кому-то приходится начинать всё заново.
А потом придётся возвращаться с того света.
Я не раз это делала, но всё-таки это больно.
Я никак не могу привыкнуть к боли.
Это не ночные часы, это удары волны о лодку.
Слава Богу, плывём...

* * *
Я хотела быть полегче канареечки,
Лёгким бликом на волнующейся речке,
На запястье тонкий звон,
Взмах ладони невесом,
И летят на волю мыльные колечки...

...А была-то тяжела, как смола.

Я хотела улетать, не оборачиваясь.
На качельке легкокрылой раскачиваясь.
Памятью так коротка,
Точно косы до виска,
Ни за что ни волоском не расплачиваясь.

...А смотрела все назад, будто в сад.

Я хотела — по воде тихой заводи,
Ни подол не замочив, ни глаза мои,
Тонкой дудочкой грести,
С земляничкою в горсти.
Так тихонько, чтобы птицы все замерли.

...Да была-то я водой в жизни той.

Ты на лодке остроносой и пристальной,
Оттолкнувшись от беды, как от пристани,
Хочешь воду пересечь
Да щекой на берег лечь —
Не до счастья, так хотя бы до истины.
Глянь: у берега — густая трава.
А у счастья — по воде рукава...

Земляничка, колокольчик в ладошечке!
Не смолкай, ещё осталось немножечко
До зари, до птичьих слез,
До прощенья жить всерьез,
Где любовь горчит и ноет под ложечкой.

* * *
Я хотела уехать,
и где-то у горной реки
слушать мысли свои,
беспокойные, как мотыльки,
ждать, когда они силы растратят —
и оставят меня
атакующей пылью своей,
выключая по очереди из своих скоростей
те, что гонят нас по автостраде.

Я хотела в Катунскую воду смотреть горячо,
чтоб капустница глупая
села ко мне на плечо
и вселенскую ось покачнула.
Чтобы я поняла, что вот
эта вселенская ось —
всё, что с краешку было во мне...
но зачем не сбылось
в двух шагах, в двух минутках от чуда?

Непроявленность эта,
предчувствие, полное сил,
как влюбленность, которую знанием не погасил
и несешь высоко над водою, —
посмотри, посмотри:
как красив в этот миг человек
в час, когда истекает
его нецелованный век,
и туман шелестит над бедою.

Уезжаешь, бросаешься
в этот прохладный простор,
утыкаешься выдохом
в темные впадины гор
и вдыхаешь чабрец горьковатый.
Но природа пуста, в ней
ни мысли, ни голоса нет,
и она возвращает тебе
твой же собственный бред,
всею жизнью твоей виноватый.

Чтобы влиться в тебя —
недостаточно просто начать.
Знай, стихия моя,
мне не надо меня возвращать!
Я хотела остаться рекою.
Чтоб другие, приехав, студили ладони во мне
и искали зачем-то в моей равнодушной волне
не известного миру
покоя...

12.01.2026

* * *
Я хочу позабыть своё знанье.
Лучше плакать потом, чем заранее
Соль держать в осторожной горсти.
Жизнь, прощаю тебе ускользание,
Ты же мне торопливость прости.

...Мы тогда не играли, мы знали:
Жизнь прожить — будто час на вокзале
Простоять средь прощаний и встреч.
Кем бы мы друг для друга ни стали,
Ничего невозможно сберечь.

Плещет ветер в лицо одичалый,
Неизвестностью дышит начало
И попахивает ворожбой.
Как опасно стоять на пороге,
Если в помыслах дерзки, как боги,
Коль свободный ты и одинокий
Просто лишь потому, что живой!

* * *
Яблоко, подобранное в усадьбе Рахманинова,
С розовой кожей, оставшейся от зари,
Словно с передника накрахмаленного,
Из прошлого века — бери.

После зимы, шаги его помнящей,
Дремлющий плод рукавом потри,
Чтоб заблестел, словно жук беспомощный
В теплой руке — смотри!

И через воздух, набрякший музыкой,
Будто бы летней грозой густой,
Я как во сне по карнизу узкому
Ринусь на голос твой.

Будто бы верю, что ты подаришь мне
Вечность в обмен на смерть.
Я, разрываясь, летит, над клавишами,
Вечный Второй концерт.

И в самолете ночном над Родиной,
На небесах оставляя след,
Яблоко спит. А тихонько тронь его —
Кажется, гений придет на свет.